Классическая музыка



Галантность и чувствительность в музыке XVIII века

Галантность и чувствительность в музыке XVIII века

В истории изобразительного искусства и в литературоведении "галантному стилю" примерно соответствует понятие "рококо", которым музыковеды, напротив, в силу разных причин пользуются довольно редко. Более того, необходимо сразу же отметить, что историки литературы и историки музыки понимают под термином "рококо" разные явления, относящиеся подчас к разным периодам. Поэтому в настоящей статье мы будем говорить преимущественно о проблемах, касающихся музыки и музыковедения.

Хотя и считается, что "термин "рококо" в целом равнозначен определению галантный стиль, слово "рококо", в отличие от "галантного стиля", никогда не фигурировало в качестве самоопределяющего понятия эпохи и изначально носило несколько иронический оценочный оттенок ("завитушки", "финтифлюшки", "безделушки"). Современный исследователь пишет: "Когда в середине XIX века в немецких источниках появляется слово "рококо", оно выступает как обобщенный образ чужой культуры, основным признаком которой является ее анахронизм. /…/ Для обозначения этого прошлого воспользовались странным, насмешливым словечком "рококо" из профессионального жаргона французских художников-неоклассицистов". Как справедливо заметил Д.Херц, "понятие рококо в музыке никогда серьезно не разрабатывалось".

Конечно, в музыковедческих (особенно в зарубежных) трудах слово "рококо" тоже присутствует, причем в наше время уже безо всякого негативного оттенка - оно, в частности, выносится в заглавия некоторых ученых трудов, посвященных музыке XVIII века.Однако многие музыканты обычно сопротивлялись и до сих пор сопротивляются попыткам обнаружить "рококо", допустим, у Ж.Ф.Р амо или В.А. Моцарта. Они справедливо полагают, что даже при наличии характерных "завитушек" и прочих внешних признаков рококо содержание музыки великих мастеров никоим образом не должно сводиться к игре изящных линий..

Эти наблюдения, несомненно, тонки и во многом справедливы, однако художественная реальность XVIII века не всегда позволяет так уж строго разграничивать рококо и галантность. Хронологически топос галантности принадлежал обеим эпохам, барочной и классической. Потому галантная манера естественно вписывалась в поэтику позднебарочного рококо (особенно во Франции после Ж.Б. Люлли - вспомним хотя бы "Галантную Европу" А. Кампра - 1697, "Галантные Индии" Ж.Ф. Рамо - 1735, мотивы "галантных празднеств" в творчестве А. Ватто и его современников), но в то же время считалась признаком очевидных перемен (сыновья И.С. Баха, мастера мангеймской школы, итальянцы начиная с Дж. Перголези). С другой стороны, в произведениях, несомненно принадлежавших к эпохе галантного стиля, присутствовали и элементы рококо, в том числе в виде пресловутых "завитушек".

Эту двойственность отражает само бытование слова "галантный" и его производных в лексиконе музыкантов второй половины XVII - XVIII веков. Еще в XVII веке словом "galanterie" назывались легкие танцевальные пьесы в старинных сюитах, в частности, менуэты, паспье, гавоты, располагавшиеся между традиционными частями - сарабандой и жигой; в этом смысле термином пользовался и И.С. Бах. Авторское название его сборника "Clavieruebung" полностью звучит как "Собрание пьес для упражнения в игре на клавире, включающее прелюдии, аллеманды, куранты, сарабанды, жиги, менуэты и прочие приятные вещи [galanterien]" (на это обратил внимание Д. Херц.)

Слово "галантный" было известно в различных музыкальных и немузыкальных значениях также И.Г. Вальтеру, И. Маттезону, Г.Ф. Телеману, И.Й. Кванцу и другим мастерам позднего Барокко. Правда, в "Музыкальном словаре" Ж.Ж. Руссо оно, наоборот, отсутствует, что тоже достаточно показательно: как более или менее определенное эстетическое явление "галантный стиль" оформился примерно к середине XVIII века, причем не на французской, а скорее на смешанной франко-итало-немецкой основе. От французов в нем - легкая светская салонность, танцевальность и любовь к украшениям; от итальянцев - сладостная мелодичность и упоение ясными гармоническими красками; от немцев - изрядная доля чувствительности и неистребимые приметы вдумчивой основательности. Немецкие музыканты вполне отдавали себе отчет во французских истоках "галантности", однако считали ее необходимой частью современной манеры хорошего письма и светского общения. О "галантной" манере писали в своих трактатах К.Ф.Э. Бах, Ф.В. Марпург и другие авторы. Именно об этой модификации "галантного стиля" мы и будем здесь говорить.

Слово "галантный", в отличие от "рококо", активно использовалось в XVIII веке и было чрезвычайно любимо. Этимологически оно сохраняло ощутимую связь со старинной рыцарской и дворянской культурой (итальянское "galantuomo" и французское "galant homme" означают, как известно, "благородный человек, дворянин, учтивый кавалер"). В то же время оно по смыслу отличалось от таких более традиционных понятий, как "куртуазность", "воспитанность", "вежество", ибо воспринималось как своеобразный манифест, гордо указывающий на смену этико-эстетических приоритетов. И если "рококо" впоследствии казалось символом чего-то безнадежно устаревшего и несколько смешного, то "галантное" в первой половине XVIII века, наоборот, выступало в качестве синонима самого передового и остромодного.

"Галантное" стало антитезой очень разных понятий и стоявших за ними ценностей, обозначая то "современное" (в пику "старому"), то "изящное" и "легкое" (в пику "громоздкому", "вычурному", "барочному"), то "нежное" и "чувствительное" (в пику "сухому", "умозрительному"), то "естественное и непринужденное" (в пику "ученому" и "чопорному"), то просто "светское". Галантный стиль применительно к манере музыкального письма был также синонимом "свободного стиля", в отличие от "строгого". За этим терминологическим различием кроется идейная антитеза "свободы" и "связанности", имеющая отношение не только к технике музыкального письма, но и к самому духу новой музыки.

Символ строгого стиля - церковная музыка с ее пристрастием к фугированным формам, подчиненным жестким правилам (без которых просто ничего не получится); символы галантного стиля - гораздо более спонтанные по форме и выражению, по крайней мере, с внешней точки зрения, оперная ария, инструментальный концерт, клавирная соната, оркестровая симфония. Правда, невзирая на свою подчеркнутую светскость, "галантный стиль" сумел подчинить себе и значительную часть церковной музыки, сочинявшейся в XVIII веке. Его грациозная мягкость, мелодичность, женственность и нежность казались многим музыкантам вполне уместными для выражения детской любви к Творцу и кроткой покорности его воле.

В музыке можно выделить более или менее четкие формальные признаки "галантного стиля": решительное предпочтение "свободного", причем подчеркнуто гомофонного письма, в котором мелодия безусловно царит над фоновым аккомпанементом; отказ от барочной полифонии и от прежней жесткой иерархии жанрово-стилевых средств, а также характерные гармонические, мелодические и фактурные приемы, делающие его легко узнаваемым на слух.

В области звукового колорита и исполнительской манеры перемены также были очевидными: любовь к постепенным нарастаниям и угасаниям звука, crescendo и diminuendo; игра внезапными контрастами в пределах одной фразы, подобная светотени в живописи; прихотливая акцентировка отдельных звуков; использование приема rubato. "Галантный стиль" востребовал и более экспрессивных обозначений характера музыки - "espressivo", "amoroso", "affettuoso", и т.д. Для того, чтобы все эти изыски не превратились в дурную манерность, всячески культивировалось понятие "хорошего вкуса", позволявшее не впадать в крайности.

Что же касается содержания, то здесь избегание крайностей также соблюдалось достаточно неукоснительно, ибо "галантный стиль" ориентируется на модель необременительного светского общения, при котором возможны любые формы диалога и монолога, кроме резко конфликтных. Для "галантного стиля" в классической инструментальной музыке был внутренне органичен тон беседы. Искусство занимательной, увлекательной и равно приятной и интересной для всех ее участников беседы, известное со времен диалогов Платона, заботливо культивировалось в светском общении XVIII века. На сей счет существовали вполне определенные правила, начиная с принципа приглашения гостей (избегание слишком контрастных и явно конфликтных собеседников) и кончая выбором допустимых для обсуждения тем.

В ансамблевой музыке мы иногда слышим целую компанию персонажей, каждому из которых непременно дают высказаться; в дуэтной или в клавирной - чаще диалог мужского и женского голосов, игривый, нежный или страстный. Эти ассоциации могли поддерживаться или обыгрываться в тогдашних формах салонного музицирования: центром кружка обычно становился клавесин или фортепиано, за которым сидела, как правило, дама, а партии других инструментов исполняли ее друзья и поклонники. Игра в четыре руки или пение под аккомпанемент фортепиано создавала особенно доверительную обстановку, провоцировавшую на пылкие излияния даже в условиях некоторой публичности. В квартетных собраниях, которые были обычно мужскими, в музыкальной "беседе" принимали участие близкие друзья или, по крайней мере, хорошие приятели. Отсюда - особая атмосфера квартетного письма, где все голоса равны, но если кто-то солирует, то остальные не мешают ему, а он не подавляет их, позволяя комментировать и дополнять свои "высказывания".

Сознательно отсекая самый "верх" пирамиды топосов (абсолютно серьезное содержание никак не могло стать "легким") и несколько презирая ее комический "низ", приверженцы "галантного стиля" ограничивали себя сферой, включавшей различные проявления "приятных" образов, идей и эмоций и практически сводившей на нет "неприятные". Трагическое и драматическое трактовалось здесь сентиментально, а буффонное и простонародное - условно-пасторально. Это обрекало "галантный стиль" на историческое положение малого стиля (преемника французского рококо и предтечу австро-немецкого бидермайера), однако в середине века увлечение им носило почти всеобщий характер, и на какое-то время ему удалось стать если и не доминирующим в европейской музыке, то по крайней мере чрезвычайно влиятельным.

Не только у мастеров второго и третьего плана, но и у венских классиков поэтика "галантного стиля" постоянно давала о себе знать как непосредственно, так и в сознательно переистолкованном виде. К.В.Глюк, наряду с суровым пафосом своих музыкальных трагедий (особенно "Альцесты" и "Ифигении в Тавриде") охотно отдавал дань галантности в "Парисе и Елене", "Армиде" и в своей последней опере "Эхо и Нарцисс". Вся линия, связанная с Амуром в его "Орфее и Эвридике", также принадлежит к сфере галантного стиля. У Моцарта галантная стилистика встречается как излюбленное средство выразительности постоянно, с самых ранних сочинений до самых поздних ("Cosi fan tutte", "Милосердие Тита").

И даже Бетховен, который в молодости сознательно вычеркивал из своего музыкального лексикона идиомы "галантного стиля", нередко поддавался его очарованию и, во всяком случае, прекрасно умел изъясняться на его языке. Обычно молодой Бетховен представляется нам неким мрачноватым революционером, решительно взрывающим в венских салонах "бомбы" вроде "Патетической сонаты" или Сонаты с траурным маршем на смерть героя (№ 12), но на самом деле в его раннем творчестве количественно преобладают произведения, полностью или частично выдержанные в галантной стилистике, причем в большинстве своем это настоящие шедевры. В своих зрелых и поздних произведениях он иногда пользовался языком галантности как особым стилистическим средством, привнося в него изысканную смесь ностальгии по "золотому веку" своей молодости и грустноватой иронии по поводу "пудреных париков" (Восьмая симфония, некоторые страницы последних квартетов).

Все внешние приметы и символы "галантного стиля" имели под собою, однако, довольно глубокую мировоззренческую основу - идею Эроса как главного смысла и главной движущей силы бытия. Эта идея вбирала в себя все виды чувственного и духовного притяжения: страсть, влюбленность, симпатию, благоговейное поклонение, дружелюбное стремление к родственной натуре, любовь к Богу и Миру. В.В.Медушевский очень верно и тонко замечал, что русское слово "грациозный", которое у нас обычно связывается с галантной эпохой, "акцентирует момент внешней привлекательности, очарование видимого облика" - "но смысл латинского gratia много полнее. В нем внешняя привлекательность, приятность, прелесть, изящество, но также благосклонность, милость, благодарственное чувство. /…/ Христианская эпоха одухотворила слово, возвела его в значение важнейшего религиозного термина".

Об этом же, но в контексте излюбленной мыслителями Просвещения античной образности, писал И.Г.Гердер: "То, что называется грацией, а в ее высшей форме - чувственной прелестью, греки называли charis, римляне - venustas; они говорили об этом с особой нежностью /.../, они рассматривали чувственную прелесть как один из самых чистых божественных даров, как ту истинной небесную грацию, которая даже не обнаруживает себя обычному глазу смертных. /…/ Эта грация - отличительное достояние небесной Афродиты". Именно поэтому в XVIII веке можно было беседовать на языке галантности с Богом. Однако все-таки галантность чаще ассоциировалась с земной любовью, пусть и в рафинированно-этикеитной оболочке, и не случайно расцвет галантного стиля совпал с утверждением в умах основополагающей музыкальной максимы эпохи: "музыка - это язык чувств".

Музыкальные книги, ноты от издательства , ноты для музыкальных школНа языке галантности ничто звучит как всё, а всё означает ничто, вполне приложимо и к музыкальному выражению этого языка. Сами по себе узнаваемые клише "галантного стиля" обозначают лишь его топику, но их конкретный смысл в определенных обстоятельствах может варьироваться от изящно-поверхностного до безмерно глубокого. Так, огромное число оперных персонажей XVIII века на словах намеревалось умереть от любви, однако чрезвычайно редко их намерения имели под собой реальную психологическую почву.

В "Дон Жуане" Моцарта бездна разверзается под ногами не только главного героя, но и некоторых других участников драмы - прежде всего донны Анны (гипотезу Э.А.Гофмана по этому поводу мы отнюдь не склонны считать фантастической), но, возможно, и дона Оттавио. В его арии из I акта "Dalla sua pace" (добавленной в оперу для венской премьеры) нейтрально-галантная стилистика господствует лишь на протяжении первого периода. Ее перевешивает и фактически разрушает исключительно серьезно понятое Моцартом предчувствие дона Оттавио, что несчастье, случившееся с донной Анной, несет гибель и ему самому: в конце арии, перед этикетно-галантным оркестровым заключением, в мелодии прямо-таки рисуется образ грядущих предсмертных метаний и вздохов героя.

В творчестве Моцарта насыщение "галантного" топоса невероятно богатым психологическим подтекстом наиболее очевидно (об "Эросе", "космизме", "пессимизме" у Моцарта много сказано в книге Г.В. Чичерина, и даже если сделать скидку на субъективизм оценок автора, за ними нельзя не признать немалой доли справедливости). Но примерно то же самое можно найти и в музыке других выдающихся мастеров классической эпохи - Глюка, Гайдна, Бетховена. Сложность содержания не обязательно влечет за собой усложнение языка или формы; внешне такая музыка нередко остается очень простой (по крайней мере для непосвященных), но ее внутренний смысл бывает чрезвычайно глубоким. Так, у Глюка в сфере галантной стилистики оказывается возможным сопряжение топосов Любви, Судьбы и Смерти ("Орфей и Эвридика", "Армида", "Эхо и Нарцисс"). "Галантный стиль", таким образом, оказался способным выражать чрезвычайно значительное содержание внутри присущего ему топоса, и еще более разнообразное - в сочетании с другими топосами классической музыки.

В первую очередь здесь нужно назвать "чувствительность" (Empfindsamkeit), возникную почти одновременно с широким распространением галантности и иногда теснейшим образом связанную с последней. Примерно в 1760-х годах в музыке приверженцев "галантного стиля" вдруг произошел загадочный перелом, сравнимый с извержением вулкана, лава которого продолжала клокотать до 1770-х годов, а у отдельных авторов и позже. Композиторы, будто сговорившись, начали создавать произведения, проникнутые обостренной экспрессией, порою весьма причудливые по форме и мрачные по концепции, и даже если подобные образы занимали у них подчиненное место, то все равно они приковывали к себе внимание как нечто неслыханное и поразительное. Примеры тому есть и в оперной музыке ("Орфей" и "Альцеста" Глюка - соответственно 1762 и 1767; "Альцеста" А. Швейцера на текст К.М. Виланда - 1773), и в инструментальных сочинениях всех жанров, от симфонии до отдельных пьес, особенно в жанре фантазии.

Особенно впечатлящим был этот внезапный переход к трагическим сюжетам и образам в жанре, который испокон веков обретался в рамках сугубо галантной тематики - в балете, превратившемся усилиями Ж.Ж. Новерра и Г. Анджолини в хореодраму со сквозным действием и нередко весьма мрачной развязкой. Так, в 1760-х - начале 1770-х годах Новерр в содружестве с различными композиторами поставил в Штутгарте и Вене балеты с красноречивыми названиями "Нисхождение Орфея в ад", "Смерть Аякса", "Смерть Геркулеса", "Медея и Язон", "Смерть Ликомеда", "Ифигения в Тавриде" и др.; в эти же годы Анджолини создал вместе с Глюком не менее новаторские балеты "Дон Жуан" и "Семирамида", завершавшиеся гибелью главных героев. Данное обстоятельство тем более впечатляет, что в опере XVIII века продолжал господствовать принцип lieto fine - благополучной развязки, распространяющийся даже на самые известные трагические сюжеты.

В названный период удивляет обилие инструментальных циклов в минорных тональностях, равно не типичных как для "галантного стиля", так и для зрелого классического - причем в бурный минор "впадали" даже те композиторы, которым в принципе это было не свойственно в силу мягкости или жизнерадостности их натуры. Сюда относятся ярко выделяющиеся на общем более ровном эмоциональном фоне произведения сладостного мелодиста и гедониста И.К. Баха (симфония g-moll ор.6 № 6 - все три части в миноре; также сплошь минорная клавирная соната ор.5 № 2 c-moll), изящного стилиста Л.Боккерини (симфония d-moll, "La casa del diabolo" - 1771, в финале использована тема пляски фурий Глюка[16]); А. Фильса (симфония g-moll op.2 - около 1760).

Довольно необычным было настойчивое обращение к драматическим и печальным образам Й. Гайдна в произведениях конца 1760 - 1770-х годов; некоторые исследователи называли этот период "кризисным" (соответствующая глава в монографии Ю.А. Кремлева так и называется: "Эмоциональный кризис творчества"). Никогда ни до этого, ни в более поздние годы концентрация "минорности" у Гайдна не достигала такой степени интенсивности: это скорбная кантата "Stabat Mater" (1767), симфонии №№ 26 (d-moll, "Lamentatione"; не исключено, что связана с тематикой "Плачей Иеремии", исполнявшихся в церкви на Страстной неделе), 39 (g-moll), 44 (e-moll, так называемая "Траурная"), 45 (fis-moll, "Прощальная"), 49 (f-moll, "La Passione" - возможно, могла исполняться на Страстной неделе). Речь, вероятно, должна идти не о кризисе как полосе упадка, а скорее о периоде интенсивного развития и углубления образного строя музыки Гайдна, в чем, как нетрудно убедиться, он был совсем не одинок.

Даже юного Моцарта затронула эта тенденция; в 1773 году он создал единственную минорную из своих ранних симфоний - № 25, g-moll (K.183), которая, на наш взгляд, имеет гораздо больше общего с произведениями тогдашних современников Моцарта, чем с его поздней симфонией g-moll № 40. А что уж говорить о тех композиторах, для которых подобная острота чувствований, доходящая до взвинченности, была вообще чертой натуры и органическим качеством их стиля! Таким художником был прежде всего К.Ф.Э.Бах; ощущается это и в произведениях его старшего брата В.Ф.Баха, и в музыке И.Шоберта.

Историков музыки обычно искушает перекличка между очевидным всплеском драматических музыкальных эмоций и поэтикой "Бури и натиска". Однако не следует забывать, два этих явления несколько разошлись во времени: как известно, литературное течение "Бури и натиска" идеологически и художественно оформилось примерно десятилетием позже, в 1770 -1780-х годах, когда в музыке страсти несколько улеглись и классический стиль вступил в полосу цветущей зрелости (несколько запоздалый всплеск бунтарских настроений можно усмотреть в моцартовском "Идоменее", 1781, или в замечательной симфонии c-moll, созданной около 1783 года работавшим в Швеции немецким композитором И.М.Краусом). Сходным образом штюрмерство Гёте и Шиллера сменилось "царственным" периодом веймарской классики.

Следовательно, речь тут может идти именно о типологической параллели, а не о прямой зависимости одного явления от другого. Музыканты, о которых говорилось выше, никак - ни хронологически, ни географически, ни личностно - не были связаны с литературной полемикой вокруг идей штюрмеров (из всех венских классиков только Бетховен хорошо знал и любил произведения Гёте, Шиллера, Виланда, Гердера). Скорее, на них могли повлиять и в некоторых случаях действительно влияли Лессинг, Клопшток и Руссо. С другой стороны, штюрмеры были слишком увлечены своими собственными проблемами, чтобы искать единомышленников среди музыкантов. Но само выражение "Буря и натиск" настолько точно выражает умонастроение того времени, что вполне можно распространить его и на музыку в качестве стилевой метафоры или обозначения определенного топоса.

Этот топос мог быть тесно связанным с топосом патетического в его драматическом преломлении, но в то же время обладал достаточной самостоятельностью, поскольку его этико-эстетической основой был культ Чувства и Чувствительности (Empfindsamkeit), на почве которого во многом выросла и поэтика штюрмерства. В дальнейшем эта дорога вела к романтизму, однако применительно к музыке 1760 - 1770-х годов говорить о каком-либо романтизме по меньшей мере еще рано. Музыка едва успела освободиться от чрезвычайно богатого, но крайне обременительного наследия барочной поэтики, и в это время на повестке дня стояла проблема формирования классического стиля, в том числе в его галантном преломлении.

Топос чувствительности, вполне способный существовать в рамках галантного стиля, связан исключительно с субъективными эмоциями "негативного" характера: резкие перепады настроений, горькая страстность, сметающие всё на своем пути порывы, излияния одинокой скорбящей души, все оттенки меланхолии - от почти беспросветных до нежно-прозрачных, сквозь которые иногда просвечивает утешительная надежда.

Стилистически этот топос обязан своим существованием музыкальному театру (арии мести, арии гнева, арии lamento, фантазийной манере ombra, аккомпанированному речитативу) и некоторым жанрам барочной инструментальной музыки (фантазии, каприччио, "большой" органной прелюдии, сонате da chiesa). Берет он на вооружение и риторические приемы, воспроизводя в музыке прихотливое и свободное течение вдохновенной речи. Сутью же остается принцип самовыражения личности, позволяющий композитору сознательно пренебрегать писанными и неписанными правилами: стройностью формы, логикой гармонического и тематического развития, единообразием фактуры, обоснованностью и сбалансированностью контрастов. У некоторых авторов (в частности, у сыновей И.С.Баха) эти черты можно понять как "рудименты" фантазийного стиля Барокко; у других, не столь кровно связанных с предыдущей эпохой, первопричиной подобных явлений был, вероятно, именно культ Чувствительности.

Лариса Кириллина (в сокр.)


статьи о музыкеЭто интересно:

Рихард Вагнер. Детство и юность

Рихард Вагнер. Детство и юность

Ни один деятель искусства не держал публику в таком состоянии непрестанного возбуждения, как Рихард Вагнер. Спустя десятилетия после его кончины волны споров о нем не утихали. Книги, написанные противниками Вагнера и его защитниками, составили целую библиотеку.

Подробнее


Моцарт. Мифы и реалии

Моцарт. Мифы и реалии

Кажется, что короткая жизнь гения известна нам вдоль и поперек. О ней написаны книги, поставлены пьесы и сняты фильмы. И ни об одном композиторе, наверное, не сложено столько небылиц и легенд, столько панегирических историй, где абсолютно правдивые сведения перемежаются с полуправдой, а то и с откровенным передергиванием фактов.

Подробнее


мп-3 скачать бесплатноСлушать музыку:

Duke Ellington 1957 Indigos

Duke Ellington 1957 Indigos

В этом альбоме нет новых оригинальных композиций, однако невозможно его назвать "проходным" в дискографии Эллингтона: смягченный формат звука дает прекрасную возможность для замечательных соло — и знакомые композиции звучат совсем по-другому.

Подробнее


003. The Beatles 1966 Revolver

003. The Beatles 1966 Revolver

3 место в рейтинге лучшие альбомы мира. Revolver — седьмой альбом группы The Beatles, считающийся переломным в их творчестве. Альбом был выпущен в 1966 году, когда группа прекратила свою концертную деятельность и переключилась на студийную работу «Revolver» стал первым альбомом Beatles, ни одна песня которого не исполнялась на сцене.

Подробнее


книжные новинкиХорошие книги:

Барбан Е. / Черная музыка, белая свобода

Черная музыка, белая свобода

В книге на широком музыкальном и историческом фоне рассматриваются эстетика и философия авангрдного (свободного) джаза, анализируются его форма и содержание, особенности стиля и восприятия, социальные, эстетические и этнические источники развития.

Издательство Композитор, Санкт-Петербург, 2007, ISBN: 5-7379-0315-Х, формат: 60*90/16 145х215 мм., Твёрдая обложка, 284 стр., тираж: 1000 экз.


Подробнее

Цена: 480 руб.   

Лукин Е. / Времени холст. Избранное

Времени холст. Избранное

В книгу Евгения Лукина «Времени холст» вошли лучшие образцы его поэзии, прозы, эссеистики, а также переводы. Изданная к юбилею автора, она включила в себя биографические материалы, статьи и рецензии о творчестве этого петербургского писателя.

Издательство Скифия, Санкт-Петербург, 2010, ISBN: 978-5-903463-45-9, формат: 60*90/16 145х215 мм., Твёрдая обложка, 704 стр., тираж: 1000 экз.


Подробнее

Цена: 198 руб.   

Выберите один из вариантов:

Проголосуйте с помощью одного из аккаунтов в социальных сетях.

×
Выберите один из вариантов:

Проголосуйте с помощью одного из аккаунтов в социальных сетях.

×